Н.Ф. Григорьев - карбышевцы

Перейти к контенту

Главное меню:

Н.Ф. Григорьев

Д.М. КАРБЫШЕВ > Память > Воспоминания

В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
воспоминания Николая Федоровича Григорьева,
воспитанника Николаевского военно-инженерного училища, прапорщика


...Точную географию места назвать уже не могу, забылось, но вижу мысленно реку Прут - голубую и стремительную... Держались слухи, что тут, на фланге русско-германского фронта, готовится наступление, которое должно решить победой затянувшуюся и осточертевшую всем войну. А раз наступление, то по законам военной грамоты войска должны иметь за спиной инженерно оборудованные тыловые рубежи. Один из них мы и создавали.

Ожидалось, что штурмующие войска возглавит генерал А.А. Брусилов, за которым утвердилась слава талантливого полководца. В войсках ему верили, его любили.

Первая встреча с новым инженером была для нас полна неожиданностей. Остановилась около нашего домика извозчичья пролетка с солдатом на облучке. Приезжий не вызвал интереса. Никто из нас, офицеров, в первую минуту его и не рассмотрел. Решили – опять какой-то интендант ревизовать на¬личие материалов. Только глядим – на пороге смахивает пыль с сапог подполковник: погоны у него с саперными черными просветами, а повыше звезд перекрещенные топорики. Военный инженер!

Застигнутые врасплох, мы несколько мгновений молча из разных углов нашей общей рабочей комнаты пялились на вошедшего. Потом кто-то, спохва¬тившись, гаркнул: «Смирно!» – и кинулся встречать подполковника рапортом. А тот остановил рапортовавшего на полуслове и поспешил протянуть ему руку. «Карбышев», – назвался подполковник.
– Карбышев... Карбышев... – говорил он каждому из нас, внимательно глядя в глаза, когда мы по очереди стали подходить к нему, чтобы представиться. Обычно начальствующее лицо, принимая подчиненных, не называет себя, до этого не снисходит. Называть себя обязан представляющийся... Подполковник Карбышев, то ли невзначай, то ли намеренно пренебрег ритуалом. Это нам, вчерашним курсантам, не могло не понравиться...

Познакомились – и Карбышев, не входя в разговоры, шагнул к нашему рабочему столу, попросил убрать чертежные доски и развернул на столе карту. Пригласил нас всмотреться в обозначения на карте, и каждый узнал свой строительный участок. Мы невольно переглянулись: «Когда лее это он успел объездить многоверстную линию укреплений?» Никто из нас и не видел его на месте работ. Однако еще больше нас озадачили расставленные на карте вопросительные знаки; к таблице военно-топографических символов они отнюдь не принадлежали.

«Что же это такое? Новый инженер бракует нашу работу?» – У офицеров вытянулись лица: столь многообещающе начатое знакомство, казалось, начинает омрачаться.

А Карбышев как ни в чем не бывало: «Садитесь, господа, садитесь!». Расселись вокруг стола в степенном молчании, как на похоронах.

Как-то не очень хотелось слушать, что будет здесь сказано, и я занялся разглядыванием подполковника... Карбышев был в поношенном армейском кителе и, быть может, поэтому без академического знака, который имел вид внушительный и даже несколько парадный... А вот белый наш эмалевый крестик на груди! Этот крестик присваивался воспитанникам Николаевского инженерного училища при производстве в офицеры. Состоял он как бы из четырех треугольников, соединенных вершинами, в центре знака – ювелирное, накладного золота изображение крепостцы с бастионами по углам. Крестик у Карбышева – крестик и у меня на груди такой же.

«Однокашник» - не формальное понятие. Я это почувствовал. Оно порождает чувство близости, и мне уже захотелось вникнуть в объяснения Карбышева: не спроста же он исчеркал карту вопросительными знаками! Однако инженер упредил меня: А вы, прапорщик, что на это скажете? Застигнутый врасплох, я не сразу понял, что происходит у стола. Куда девалась сковавшая было офицеров холодная замкнутость! Никто уже не сидел, как вросший в стул, – люди вскакивали, тянулись к карте и там, на желто-коричневом с зелеными разливами лесов ее поле, толклись и сталкивались между собой пальцы спорщиков. Шум поднялся в комнате, прорывалась уже и запальчивость в голосах, а подполковник сидел, откинувшись на спинку стула, разрумянившийся, улыбающийся, явно довольный развязанной им битвой у карты. В руке он держал карандаш – тупым концом книзу – и, следя за высказываниями, временами, в знак одобрения той или иной мысли, ударял карандашом по столу, восклицая: «Именно так!» Или: «Смелее формулируйте!»

Все это выглядело уже не как встреча подчиненных с начальником, а напоминало студенческий семинар. Иные даже уставной формой обращения стали пренебрегать: вместо «господин подполковник» то и дело слышалось «Дмитрий Михайлович». Не скажу, чтобы это мне нравилось, но сам Карбышев словно не замечал неуместной вольности... Он посадил меня рядом с собой перед картой. Тут из его уст я услышал такое, что все в голове перемешалось. Полевая фортификация – эта фундаментальная наука, питавшая в Николаевском училище наши военно-инженерные взгляды, нерушимая скрижаль, заповеди которой были не только обязательны, но бесспорны для саперного офицера, – эта наука вдруг объявляется несостоятельной.

Хочется, насколько позволяет память, воспроизвести некоторые мысли, высказанные Карбышевым за этой беседой у карты: они взволновали нас, моло¬дых офицеров, свежестью, смелостью анализа и выводов, толкнули и самих заглядывать в глубь вещей, а в душе почти каждого из нас расшевелили что-то очень светлое. Стараюсь припомнить и характер речи Карбышева, меткие сопоставления, которые сложное тут нее превращали в простое и понятное.
Объявив, что никакие скрижали не вечны, тем более в науках военных, которые пишутся, по существу, кровью солдата и с вступлением его, солдата, в бой, всякий раз обнаруживают теоретическую отсталость, Карбышев сказал, что в огне текущей войны погорели в существенной своей части и каноны полевой фортификации. Говоря это, он ввел в свою речь новые для нас, его слушателей, понятия: «опорный пункт» и «узел сопротивления».

Дальше, когда дело дошло до инженерных подробностей, мы увидели из-под карандаша Карбышева как бы серию небольших, из подручных материалов, окопов-крепостей – в бою самостоятельных и вместе с тем по-братски поддерживающих друг друга ружейным, пулеметным и артиллерийским огнем.

Карбышев опять помянул недобрым словом шеренгу, и сказанное им дальше особенно всех взволновало.
Шереножные каноны, – говорил он, – утвердились во всем – и в фортификации, и в тактике обороны, и в наступлении. «По порядку номеров рассчитайсь! Направо равняйсь!» – слышим мы не только на плацу, но и в науке. Солдат обезличен. Он немыслящий воин, а номер такой-то...

Заговорил Карбышев о русском солдате, и взгляд его потеплел, голос стал глубоким, в нем открылись нежные струны. Казалось, подполковник решился допустить нас, молодежь, до тайников своей души, до чего-то заветного. И надо ли говорить, как мы были счастливы доверием человека, который уже завоевал наше уважение и симпатии. А ведь он богатырь, русский солдат, – сказал Карбышев и помолчал, как бы с удовольствием прислушиваясь к звучанию этих слов. Но тут же хмуро добавил: – Богатырь, да скованный по рукам и ногам нашей армейской системой. Ведь это не празднословие было, когда Суворов называл своих солдат «чудо-богатырями». Вся Европа со своими фельдмаршалами и военными профессорами цепенела перед сокрушительными победами русского оружия... Разумеется, суворовскую, по внутренним своим связям во многом патриархальную, армию на сегодняшнюю нашу почву не перенесешь.

Нынче армии массовые, многомиллионные, да и эпоха не та. Но убежден, что живая вода, которая способна поднять и распрямить солдата, воскресить его природные дух и могутную силушку, – не только в сказках... Так он говорил, Карбышев. И мы, затаясь, жаждали услышать: в чем же, в чем эта живая вода? Только ли в преобразовании фортификации? Да, мы поняли, что в фортификации рождаются новшества, которые перед каждым солдатом в обороне открывают путь к осмысленным действиям, будят в нем смекалку, стойкость, суворовское «сам погибай, а товарища выручай»; с восторгом присоединились к выводам Карбышева, когда он заявил, что обороноспособность войск, опирающихся на систему опорных пунктов и узлов, при правильном руководстве боем удвоится и даже утроится... Но ждали-то мы слов о живой воде иных, всеобъемлющих...
 
Назад к содержимому | Назад к главному меню